Горский костюм, который, очевидно, с ермоловских времен стали носить русские офицеры и казаки (со временем некоторые части Кавказского корпуса получили горскую одежду как официальный военный костюм), изначально имел куда более серьезное значение, чем просто удобная боевая одежда.
Одежда Кавказского корпуса с тех же ермоловских времен была не менее удобной. И тем не менее… Мы располагаем массой свидетельств о том, какую роль играл горский костюм в самоощущении русского офицера.
Лермонтов писал в том же очерке: «Он (русский офицер – Я.Г.) легонько маракует по-татарски; у него завелась шашка, настоящая гурда, кинжал – старый базалай, пистолет закубанской отделки, отличная крымская винтовка, которую он сам смазывает, лошадь – чистый Шаллох и весь костюм черкесский, который надевается только в важных случаях и сшит ему в подарок какой-нибудь дикой княгиней. Страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия».
Аристократ Печорин одевался так, что казаки принимали его за кабардинца.
Зиссерман, прослуживший на Кавказе четверть века, писал в воспоминаниях: «Сами чеченцы не усомнились бы признать меня своим земляком, так преобразился я несколько-летним пребыванием среди горцев и увлеченный поэтическою стороною их воинственной полудикой жизни. Ну, а наружно и говорить нечего: бритая голова, маленькая русая козлиная бородка, загорелое лицо, костюм, оружие и все ухватки до тончайшей подробности не уступали оригиналу».
Русские завоеватели высшим достижением считают максимальное отождествление себя с горцами. Когда Лермонтов писал, что Печорин гордился своим неотличимым сходством с кабардинцем, то он знал, что говорил: «С тех пор, как я выехал из России… изъездил линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Куба, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски».
Это – из письма другу С. Раевскому в 1837 году. Можно с достаточной вероятностью предположить, что насмешки Лермонтова над Мартыновым, в мирной обстановке носившим утрированный горский костюм – «горец с большим кинжалом»! – были вызваны именно этой профанацией обычая, глубокую суть которого Лермонтов понимал.
Зиссерман гордится тем, что его не отличить от чеченца. Причем, это не только самооценка. Наместник Кавказа Воронцов, выросший и воспитанный, как мы знаем, в Англии, был в восторге от вида Зиссермана. Генерал Засс, прославившийся своими набегами на горские аулы, не только сам носил черкесский костюм, но и все его окружение одевалось так же.
Ношение горского костюма русскими офицерами было явлением знаковым. Оно означало стремление влиться в исконный мир Кавказа, отделиться таким образом от русского мира (при этом не теряя чувства имперского патриотизма). Это стремление могло возникнуть и проводиться с такой настойчивостью только в том случае, если мир Кавказа воспринимался как нечто более значительное, чем русский мир. И, стало быть, горец, которого копировали русские офицеры, воспринимался как личность с более высоким экзистенциальным статусом. Горец воспринимался как носитель свободы, русскому человеку недоступной.
Любовь славянофилов к русскому платью – допетровской эпохи: платье это они носили как вызов, как символ отрицания европеизма. Это было осознанное оппозиционное действие, но достаточно поверхностное и искусственное. Славянофилы не пытались, да и не могли вжиться в мировосприятие допетровского русского человека. Черкесское платье русского «кавказца» было, по сути дела, таким же вызовом, но скорее подсознательным и потому более глубоким. Русский офицер органично воспринимал мир Кавказа как свой мир.
Черкесское платье, верховая посадка, оружие – имитация облика джигита. Джигит – концентрация достоинств свободного человека и высшая похвала как для горца, так и для русского.
И здесь снова нужно вспомнить о принципе «психологической компенсации», о котором уже шла речь. Литератор, публицист Евгений Марков, автор лучшего анализа толстовских «Казаков», путешествовавший по Кавказу и хорошо его понимавший, писал в 1880-х годах: «Когда смотришь в одно время на лезгина и на нашего брата вахлака-русского, то русский производит впечатление неуклюжего травоядного животного рядом со статным и смелым хищником. У лезгина пестрота наряда какой-нибудь пантеры или барса, грация и гибкость ее движений, ее страшная сила, воплощенная в изящные стальные формы».
Разумеется, Марков преувеличивает контраст. Казаки-линейцы часто не уступали горцам в боевой выучке и сноровке. Но очевидно, что русский офицер осознавал разницу своих возможностей и возможностей горца. И дело было отнюдь не только в чисто военном соревновании.
Горец идеально вписывался в окружающий мир, что создавало основу его высокого самосознания. Имитируя внешние формы, русский офицер сознательно или подсознательно стремился сравняться с горцем именно во взаимоотношениях с миром».
От Натпресс:
Первоначальное название материала, «Казаки заменили горцев, забрав у них не только территорию, одежду, но и душу. – Теперь казаки – патриоты нашей родной земли», – как и то, что предложено нами, не подходит ему. Однако наше название по своей сути все-таки верней. Это потому, что душу – ничью – заменить невозможно. Тем более черкесскую.
Но дело даже не в этом. В материале дан образ казака прошлого, потомка свободных казаков, которых, лишив самого главного – воли, превратили в бездушное сословие, пошедшее ради собственной утробы на зверства. Сегодня созданы другие казаки. Они уже не имеют никакого отношения к историческим казакам. Их задача преданно служить касте воров.
Интернациональное МВД в этом смысле может оказаться не слишком надежным.
